§4. Нота, слово, штрих.

Иногда, наткнувшись в каком-нибудь каталоге на рубрику «Литература и Искусство», я задаюсь вопросом: откуда такое разделение? Казалось бы, искусство – это любая совокупность продуктов творческой активности одного или нескольких людей (должного художественного уровня, разумеется). Но литературе отказывают в родственности живописи (скульптуре, графике, архитектуре) и музыке. Мастерство слова – это шабесгой для семейства искусств. Внутри семьи – сплошные взаимные похвалы: музыка, дескать, звучащая архитектура, архитектура – застывшая музыка, различные по адекватности и честности наследники Асафьева обожают поговорить о «графичности» (или наоборот, красочности) в опусах композитора N, Дебюсси и Равеля даже поминать не хочется – слишком очевидно. Литература в этом празднике любви не участвует. Её обязанность – вычищать грязь с помощью критической метёлки и ещё иногда шклепать либретто-костыли для оперы.

Да что там! У литературы не получится даже похвалить кого-нибудь из семейки своими родными терминами. Можно, конечно, ляпнуть о какой-нибудь картине, что она поэтична (и то, слово «поэтичный» донельзя опошлено псевдоромантическими кропателями текстов и воспринимается весьма двусмысленно). А вот попробуйте сказать художнику, мол, его полотно прозаично или публицистично, вспоминая при этом прозу Пруста и публицистику Сартра, например. Наверняка автор сделает кислое лицо. Хорошо, если нос не разобьёт.  

Важно отметить, что искусства различаются по благородству своего происхождения. Как можно понимать это слово в данном контексте? Ответ таков: наиболее благородным будет художественная деятельность, толчком для развития которой служит в первую очередь желание выплеснуть творческую энергию, а уж потом – необходимость решить какую-то жизненную задачу. Также стоит посмотреть, насколько быстро конкретный вид художественной деятельности теряет утилитарность и становится «игрой в бисер». Например, первобытному рисовальщику не было никакого резона так тщательно выводить линии и изгибы головы быка. Поэтому предполагается (не без здорового скепсиса, конечно), что автором двигало только творческое чувство, следовательно, живопись уже в те времена избавилась от прикладного значения и стала полноценным искусством. Значит, она наиболее благородна. 

Определиться с музыкой несколько сложнее. Её происхождение – насквозь «пролетарское»: колыбельная, марш, плач, то есть, в принципе, абсолютно прикладная развлекалочка (для младенца, для воина, для покойничка и провожающих). Помимо того, до изобретения нот (и звукозаписи, но первый шаг к освобождению – это именно ноты) она была жутко зависима от человеческого участия: так сказать, нет оркестра, нет симфонии. Поэтому в «семейке» ей уготована роль вечного шута: всё, что требуется – мычать нечто нечленораздельное, но вызывающее у хозяина нужные в данный момент эмоции. Однако, всякий шут не так прост, как кажется: со времён Пифагора музыка обретает внутреннюю свободу, демонстрирует неоднозначность и сложность, открывает плотную связь с математикой, становясь внезапно благородной и несколько пугающей абстракцией. Естественно, по-настоящему она разговаривает лишь с немногими. Многим (так и тянет поставить ссылки на известные статьи) остаётся только лицезреть идиотскую шутовскую маску.          

Что сказать о литературе? Сначала девчонка на побегушках у религии, потом прислужница философии, после всяк и каждый, кому хочется потрахаться, но страшно напрямик сказать об этом объекту желания, начинает заниматься написанием стишков, большая часть коих, понятное дело, чушь собачья, а меньшая – Сафо и Катулл. Дел много, думать о самосознании некогда. Впервые о литературе как об осознанной художественной деятельности можно говорить, припомнив Лукиана. От глубоко верующих аэдов через глубокомысленных философов искусство слова попадает в шаловливые ручки праздных аристократов эпохи заката Римской Империи, которые плевали на богов и устройство мира, да и вообще были, судя по всему, малоприятными субъектами. Зато они сделали литературу самостоятельной. Что ж, родителей не выбирают...   

Вообще, сатиры и басни ярко показали две особенности, чрезвычайно важные для всех когда-либо живших писателей: во-первых, поэзия и проза вовсе не обязаны говорить с человеком нудными, пафосными и нравоучительными фразами; во-вторых, слово не всегда привязано к конкретному предмету, а фраза может иметь непрямое значение. Всё-таки даже Гомер со своими «богоравными свинопасами» прям, как палка, и конкретен, как Женя Сельский. Литература начинается там, где слово перестаёт обрисовывать и принимается рисовать.

  

***

Кроме причины происхождения и развития, отделение литературы от семейства искусств происходит также по причине технической. В чём разница «элементарной частицы» музыки или живописи и «элементарной частицы» литературы? Цветовое пятно и мотив практически не обладают смыслом, в отличие от слова, зато обладают куда большей способностью привлекать внимание. Поэтому виды художественной деятельности, относящиеся к «семейке», движутся от абстракции к конкретике, проза и поэзия – от конкретики к абстракции.  

Такая направленность сказывается и на художественных образах, типичных для разных искусств. Как бы ни была остроумна мелодия, как бы ни была выразительна картина – они всё равно не смогут до конца передать «идею». Поэтому и живописи, и музыке подчас приходится прибегать к помощи слова – так появляются жанровые и ярко сюжетные полотна (см. творчество передвижников, например), так появляется песня. При этом слово или литературный приём ассимилируется в недрах заимствующего искусства, и большая часть конкретики пропадает. Например, Людвиг Ван Бетховен ввёл в финал 9 симфонии хор, однако если хористов заставить петь на «тро-ло-ло», никто особой разницы не заметит. Впрочем, нет: немецкие гласные и согласные звуки играют в произведении важную роль, но кому из слушателей есть дело до смысла текста Шиллера? 

Стоит сказать, что подобное заимствование литературных приёмов и, собственно, текстов выполняется хорошими художниками и композиторами очень осторожно. Связано это опять таки с излишней конкретностью речи: если на картине написать какие-то буквы, получится плакат (не знаю, стоит ли относить их к искусству), постмодернизм или чушь, если переложить на музыку собрание сочинений Ленина, выйдет либо чушь, либо опять-таки постмодернизм. А какова смысловая составляющая слова в постмодернизме, думаю, говорить не надо – и так ясно.

Чрезмерное обратное заимствование приёмов и средств, в свою очередь, очень вредно для литературного текста. Излишняя звукопись вызывает у читателя смех, недоумение, или и то, и другое сразу. Построение формы сообразно музыкальным законам (чем грешен автор статейки) придаёт, конечно, определённый шарм, но подчас делает текст совершенно непонятным, если не бессмысленным. Манера же записывать очередную поэзу шрифтами разных цветов или вообще раскрашивать текст в стиле светофора (тут надо сказать, что всё это делается, будто нарочно, вопреки самым простым соображениям дизайна и вкуса), превращает произведение в нечитабельную, раздражающую зрение абстракцию.    

Отдельно хочется сказать про упоминание или описание в тексте музыки или картин. Это интересный ход, но он требует колоссальной литературной поддержки. Если автор не уверен, что ему удастся гармонично создать чисто литературными средствами некую аллюзию на определённое произведение (в качестве годного примера может рассматриваться повесть «Гранатовый браслет» или «Дон-Жуан» Гофмана), то не стоит и браться. Писатель, пихающий в плохой текст названия всех ему известных опер Вагнера или ноющий про то, что рассказ был написан под влиянием картины Дали «Великий Мастурбатор», выглядит даже не идиотом, а претенциозной бездарью.

***

Несмотря на существенные различия между литературой и другими искусствами, не нужно забывать, что слово красочно, многообразно и многофункционально. Конечно, часто в процессе творчества возникает момент, когда давно изученных средств выразительности уже не хватает, поэтому искать и заимствовать вовсе не возбраняется. Только перед заимствованием  надо всегда задать себе ряд вопросов: а правда ли, что я всё знаю? Настолько ли велик мой талант, что я сумел исчерпать все возможности своего ремесла? И, в конце концов, если у меня не пишется, кто в этом виноват, я или литература?

Ответ, мне кажется, в большинстве случаев – очевиден.  

Женя Сельский

Немного Жени есть в каждом из нас.

Женя Сельский – конечно, не бог, но легендарный герой для своей аудитории. В первый раз явил себя миру в автобусе №43 в процессе импровизации на тему постера, рекламирующего сериал «Барвиха» (хотя, конечно, и раньше присутствовал в жизни автора и его друзей). Фраза (принадлежащая М.А.), которая определила героизм Жени, звучала примерно так: «Женя рублёвская, Женя городской... Что-то я не вижу разницы. Не заметно конфликта. Оба в дорогих шмотках, подмазанные, при бабле. Надо сюда было нарисовать этакого пацанчика в Абибасе, кроссовочках, кожаночке, с пивасиком-сэмками... Женю Сельского!». Позже выяснилось, что Женя склонен писать за автора и его друзей некоторые комментарии, отличающиеся особой интеллигентностью. В этих случаях следует вежливо попросить Женю отойти от клавиатуры и заняться написанием комментариев самостоятельно. Ещё позже стало известно, что у Жени есть лучший друг по имени Серёжа Экстренный, прототипами которого стало несколько ярких личностей. Он, несомненно, чёткий пацан, но всегда немного в тени Самого. Окончательно Женя оформился в начале 2010 года, когда автор увидел изображение Жени на афише. Именно тогда герой наконец-то показал миру своё лицо. 

Несколько фактов, связанных с Женей Сельским:

• Женя знает;

• Женя и не такое видал;

• не ссыте: если что, Женя ухватит судьбу за глотку;

• говорят, даже Кошка! побаивается Женю;

• Женя – единственный человек, который может обратиться к Серёже Экстренному с фразой «слышь, ты, кепка»;

• у Жени нет семьи, у него – ответственность.

Идеология позитива: изгнание любви

Хотите, я объясню, зачем вас здесь держат? 

Чтобы вас излечить! 

Сделать вас нормальным!(с)Дж.Оруэлл

В последнее время я настолько часто слышу слово «позитив» в различных его вариантах (самая частая интерпретация – позитифф), что решил разобраться – а что же это за явление такое? С чем его едят, и какие у него признаки?

Кто-либо из употребляющих это выражение чаще остальных, может мне сказать – «да не парься» (или там – не «заморачивайся») и разъяснить, что словечко «позитив» - это всего лишь одно из явлений молодёжного сленга, не дурное и не прекрасное. Просто словечко. Но поскольку сей жаргонизм употребляется в таком широком значении, что шире просто некуда, стоит всё-таки задуматься и проанализировать его употребление на предмет влияния на повседневную и всякую жизнь.

Для начала следует доказать, что «позитив» - это всё-таки именно явление. Каковы основные значения «позитива»? Это – хорошее настроение, хорошие события, жизненная позиция, утверждающая отсутствие «негатива» (в словосочетании «настройка на позитив»). Так же это словечко может образовывать прилагательное, и расширять сферу своего влияния: позитивный чел, позитивный президент, позитивный сайт, позитивная собачка, позитивный дезодорант «Axe», позитивное пиво «Клинское». То есть, как мы видим, слово охватывает почти все сферы человеческой жизни – от мыслей и чувств до вещей и движений.

Учитывая, насколько универсально это слово, можно нарисовать следующую картинку будущего: слово «позитив» заменяет практически любое движение человека и любую вещь.

Представим себе три диалога:

«Чем ты занимаешься?» «Позитивом, конечно!» «А именно?» «Так хлеб пеку».

«Что ты сейчас делаешь?» «Позитив, что ж ещё!» «То есть?» «Книжку иллюстрирую».

«Как дела?» «Дела – позитивны!» «И?..» «Да вот, пишу гимн национальной сборной по дзюдо»

То есть, слова «кулинария», «живопись» и «композиция» заменяются «позитивом» очень легко. Кому-то может показаться, что я передёргиваю… Но у меня есть вполне реальный пример. Как известно, на нашем сайте (да и вообще в сетевом пространстве) процветает огромное количество авторов, работающих в жанре «доброго» рассказа или стиха. Это такие тексты, которые не претендуют на особую художественную ценность или глубокий смысл. Такие тексты, чья предполагаемая задача – нести людям «доброту и свет».Тексты, которые трудно назвать «прозой» или «стихами»…

Вопрос: чем занимаются такие авторы? Потому что нельзя сказать, что они «сочиняют» – в полном смысле этого слова. Нельзя сказать, что «пишут».

Ответ: они, само собой, «несут массам позитив».

Таким образом, я утверждаю, что слово «позитив» давно перестало быть просто «словом» и превратилось в некое явление. Что же это за явление, какого оно плана? Тут мне поможет параллель с творчеством Оруэлла. В оруэлловском новоязе было чудесное сокращение – «ангсоц». Это слово, как и «позитив», охватывало собой огромное количество явлений – в том числе, науку, искусство, литературу. Чем бы ни занимался человек, для его деятельности было одно определение – «ангсоц». А что такое «ангсоц»? Это «английский социализм». Идеология. Следовательно, «позитив» – это тоже идеология, причём как раз ангсоцовской формации.

Кстати, отвлекаясь немного от разговора: недавно мне пришло в голову, что «позитив» – это тоже сокращение. Сокращение от слова «позитивизм». Развивать я эту тему не буду, не слишком велики мои познания в философии. В конце концов, каждый, кто представляет себе немного движение «позитивизма», сам сможет проанализировать, насколько «позитив» и «позитивизм» похожи. Допустим, мне кажется, что они так же похожи, как «английский социализм» и «ангсоц». Скажем, позитив вслед за позитивизмом может отстаивать идею позитивного знания: полезного, точного, достоверного и утвердительного. Только в рамках позитива эта идея может немножко трансформироваться. Допустим, я, позитивный чел, утверждаю, что «Сникерс» с лесным орехом существует, а то, что земля – круглая, мне неизвестно, сам не видел…

Итак, как видно из вышесказанного, явление «позитив» - это идеология, и первая функция этой идеологии – постоянно поглощать всё вокруг и расширяться. Но у неё есть ещё вторая функция. Чтоб разобраться в ней и поименовать её как-то, обратим свои взоры к типичному представителю идеологии позитива - позитивному челу, который всё больше становится идеалом нормального человека нашего времени.

Рассмотрим, как этот герой ведёт себя и каково его отношение к себе и окружающему миру.

Первое, что всегда делает «позитивный чел» – «позиционирует» (ещё одно словечко, к которому я испытываю некоторую слабость) себя. Он не «ставит» себя, не «живёт в соответствии с идеалами чего-то», не «просто живёт». У него есть установка на позитив, и он позиционирует себя как позитивного. В принципе, ему больше ничего и не надо. Почему? Потому что простые человеческие определения и характеристики натуры ему неизвестны, и я берусь это доказать.

Хочется начать с категории «радость», потому что в ней-то, вроде бы, и заключается смысл жизни позитивного чела. Но наш герой не знает «радости», он знает только позитив. Радость может быть тихой, сквозь слёзы, бурной. Позитив – всегда один и тот же. Радость, которая «позитив» – это такая ошалелая радость, которая является ответом на любое позитивное явление – переспал ли с крутой чиксой, сдал ли ЕГЭ, купил ли тачку. Эта радость – совершенно определённого толка. По ней вы всегда сможете узнать нашего героя.

Вторая категория – это категория «честь». Почему именно она? Потому что в последнее время я всё реже встречаю это слово в текстах и разговорах (такое ощущение, что оно устаревает). Итак, каково отношение позитивного чела к понятию «честь», то есть к совокупности качеств, делающих человека «благородным»? Естественно, идеология позитива никак не может принять этой категории. Потому что позитивная особь не полезет в драку за девушку, если силы заведомо не равны – зачем, ведь получить от хулиганов по лицу – это же негатив. Если предположить, что такой особи предложат «трахнуть» красивую девушку, которая сопротивляется, особь согласится при условии, что негатива за этим действием не последует. И когда такая особь слышит оскорбление, ответа от особи не дождёшься – потому что негатива лучше не видеть, не слышать и не помнить.

Или вот возьмём такую характеристику человека, как алчность. Позитивно ли иметь много денег? Позитивно. Позитивно ли их иметь больше, чем просто много? Супер-позитивно. Позитивно ли хотеть иметь денег больше, чем больше, чем просто много? Это вообще гипер. То есть, алчность является ярчайшей характеристикой позитивного чела.

Думаю, продолжать не надо. Вывод и так ясен. Позитивный чел – это такой субъект, которого «настройка на позитив» может направить на какой угодно способ получения его ошалелой радости. А она – главное, что есть в жизни.

В принципе, далее можно и не продолжать. Но мне, как человеку, пытающемуся разобраться до конца, интересно проанализировать отношение позитивного чела к основным составляющим человеческого мировоззрения.

Например. Каково отношение нашего героя к вере?

Для простоты возьмём веру христианскую и представим, как нужно с позитивных позиций читать Библию. Если просмотреть Книгу даже поверхностно, становится понятно, что позитивом в ней является очень мало. Многие вещи, например, страдания евреев в пустыне, ярко негативны, «грузят». Некоторые заповеди, например – не прелюбодействуй – никак не увязываются с примитивным гедонизмом позитивного чела. От всего великого наследия христианской веры в позитиве остаются лишь пара главок про райское блаженство. Это – вера нашего героя.

Подобным образом такая особь читает не только Библию, но и другие книги. В результате пригодными для чтения объявляются только дамские романчики, глупые детективчики и анекдоты. Анекдот – это идеал литературы. Чем анекдот глупее при этом – тем, конечно же, лучше. Над глупым анекдотом проще «ржать». Чем больше ржёшь, тем больше в жизни становится позитива. «Ржака» продлевает жизнь на гораздо более долгий срок, чем смех.

А если подумать о политике, придётся признать, что политикой позитивный чел интересуется только тогда, когда слышит от телеящика какую-нибудь благую ахинею. Сам он никогда не задумывается о политической ситуации. Ему сказали, что всё хорошо – а это же позитив… Следовательно, так оно и есть, потому что важнее и правдивее позитива нет ничего на свете.

Позитив – это true.

Тут мне хочется опять сделать небольшое отступление. Следует заметить, что позитив – идеология дуалистическая. Обратной стороной позитива является негатив, куда сваливается Брэдбери и Мусоргский, Курт Кобейн и Борис Ельцин, вторая мировая война и палёная водка, причём всё это проглатывается огромной помойкой «негатива» на равных правах. «Негативный чел» поступает с любым явлением так же, как и «позитивный», просто у него другая «установка». Всё, что не вписывается в определение «тру негатива», летит в помойку «позитива»… Таким образом, всё самое сложное, правдивое, настоящее находится в состоянии постоянного полёта из одной помойки в другую…

Итак, теперь можно, наконец-то, придумать название для второй функции позитива как идеологии. Это – переваривание. Все явления человеческой жизни, поглощённые позитивом, приводятся к единому знаменателю перманентной ошалелой радости и теряют своё значение и человечность.

Кто же в таком случае истинный позитивный чел? Это особь без моральных установок, без конкретной религии, без вкуса к литературе и искусству, без интереса к политике. Особь, которая не умеет и не хочет учиться размышлять, которую интересуют только мимолётные, самые простые (чтоб не сказать – грубые) радости, из которых складывается её позитив.

По-другому такую особь можно назвать клиническим дебилом.

Однако, по серьёзном размышлении мне начинает казаться, что и такое определение позитивного чела не совсем удачно. Ведь клинического дебила что-то отличает от трупа, что-то в нём ещё есть от человека, кроме строения тела…

Тут мне на помощь опять придёт Оруэлл. В процессе пыток из героя антиутопии «1984» вытравливают всё, кроме любви. Достоинство, убеждения, способность размышлять. Любовь, конечно же, тоже вытравливают, но только в самом конце – потому что любовь вытравить трудно. В сущности, Оруэлл показывает, что пока у человека есть любовь – он остаётся человеком, а остальное неважно.

К чему я это вспомнил? А к тому, что даже у клинического дебила живёт в его наивной душе какое-то подобие любви. Наверное, каждый из нас видел по телевизору кадры из спецклиник. Там, где дебильные дети с почти осознанным выражением нежности смотрят на своих воспитателей, где они радуются встрече с матерями, даже такие кадры, где видны робкие проявления чувств друг к другу.

Есть ли место любви в жизни позитивного чела?

Рассмотрим этот вопрос подробно.

Позитивный чел не может страдать от любви. Страдания – это негатив. Он не может испытывать нежности к кому-либо, потому что нежность – это отчасти и боль, и душевная работа, а боль и душевная работа – это негатив. Он не может пойти ради любимого человека на смерть – потому что смерть это негатив. Единственное, что есть позитивного в отношении между полами, это секс. Секс позитивен, потому что приносит удовольствие. Потому невозможна верность – ведь если секс перестаёт приносить удовольствие, или приносит меньшее удовольствие – надо менять партнёра. Оставаться с ним в таком случае – негатив. Если вдуматься, то никаких родительских или сыновних-дочерних чувств позитивный чел испытывать тоже не может. Они полны негатива…

Или вот возьмём такую ситуацию. Близкий человек вдруг умирает. Что делает в таком случае позитивный чел? Он начинает «помнить только хорошее», «жить дальше», «улыбаться при воспоминании о» – и то, в основном, в определённые дни. В дни рубежных дат.

То есть, фактически он выкидывает человека из головы и сердца, как использованный презерватив.

Как-то в разговоре с одним из друзей по оружию мы вдруг вспомнили, что читая в своё время Оруэлла очень весело смеялись. Тогда всё казалось таким лучезарным – в связи с тем, что Советский Союз со всем своим дерьмом и кровью отошёл в прошлое. Но глядя на современность, смеяться уже не хочется. Оказывается, что Оруэлл совсем даже не устарел. Может, он устарел только с внешней стороны – «министерство любви» перестало существовать (хотя это сомнительно). Но «министерство правды» продолжает свою работу. И новый его проект под названием «идеология позитива» вполне успешен и имеет массу последователей.

Кто же работает на это жуткое министерство правды? Пропрезидентские структуры? Российская эстрада? Образование и остатки культуры?

Нет, друзья. Главными деятелями (как и потребителями продукции) министерства являемся мы с вами. В каждом из нас живёт мелкий чиновничишка оттуда, который помогает «позитиву» завоевать власть над всем, собрать в свой помойный «универсал» побольше настоящего, чудесного, искреннего, и уничтожить. Написание сего эссе подвигло меня вглядеться в себя. Я убедился, что позитива во мне целое море…

И это море надо бы побыстрее осушить.

Поэтому всё чаще я говорю себе: если осталось сердце, если по-прежнему хоть что-то дорого, если – свободен! Значит, ещё есть шанс. Есть ещё возможность выкинуть к чёртовой матери позитив, вычеркнуть его из своих мыслей, вытравить из души.

А место, которое он занимал, наполнить тем, что там и должно быть с начала времён и во веки веков.

Наполнить – любовью.

Октябрь

Автор текста - М.А.

Он думал: «Снаружи, должно быть, уже октябрь»,
В царапинах-жабрах виднелась дурная кровь.
Люди устало торчали вперёд локтями
В глазницах забитых разбухшей ватой домов.

Неровно стояла/дышала под градом прицельных
Взглядов/вопросов. «Позвольте ему хоть выйти и
Болтаться в окне,
Насколько позволят цепи:
Не всё же виться этой цепи событий,
Похожих на жилки бумаги в чернильном пятне».
Дверной глазок считает тебя и оценит,
Пришла в первый раз по долгу или наитию.
«Сейчас. Оботру. Засохшие губы. Готов».

Минуты литые подолгу тянутся без слов.
«Покажи мне, пожалуйста, что у тебя за локтями»
Искала чёрные точки, следы хотя бы.

Светились разбухшей ватой глазницы домов.
Прохожих жалел и шипел водостоком октябрь,
Пуская дождями небу дурную кровь.

Хрупкость

То, что зудело под сердцем, обломок иглы,
Всаженный в мягкую плоть ослабевшей рукой,
Тает. Над полной песка и размякнувших глин
Почвой растёт и густеет туман. Ураган
Дымку дождём обращает. Мертвецкий покой
Глины нарушен. В земле прорезается дом,
Строится сам. Где-то в небе играет орган,
Кажется, Баха. Недавно покрытая льдом,

Алчная почва вбирает остатки воды.
Скоро хозяйственный дом разработает сад.
Мимо проходит слепец и его поводырь.
Падает старец. Собака останется ждать
Праздника Пасхи, рыдая, надеясь назад
Как-то вернуться. А труп удобряет собой
Почву скупую. К одной из заученных дат
Лилия здесь расцветает. Весенняя боль

Дом обращает в оазис. А лилия ждёт…
Улица серая, нет в ней ни дна, ни весны.
Нищий забился под столб,  и смешит идиот
Толпы идущих насквозь. И в толпе лишь одна
Та, в чьих глазах отражение снов – эти сны
Хрупкости плод – привлечёт изнывающий взгляд,
Та, что не знает как будто ни лилий, ни дна,
Та, что не хочет как будто по саду гулять.