Экспозиция

I'm the bloodstain on your shirt sleeve coming down and more are coming to believe

1.

...хотя можно сказать, что изменивший человек изменяется. Можно сказать, что изменивший человек трескается, как кирпич, который уронили на асфальт. В трещину вскоре запихиваешь штырь, и этот штырь – мелочное предательство. Нет ничего хуже такого предательства, даже громадьё измен по сравнению с ним мелочь. Однако, как ни печально, иногда предавать стоит целиком, и в щели, и в пробоины. Один мексиканец написал, что предательство – это высшее проявление любви. Вот так и написал. Иногда предать – это последнее, самое важное и нужное. Я думаю, ты это понимаешь.

Пушкин и его приёмник

Пушкин – говно.

Именно так хотел бы написать мой дорогой брат в сочинении о Пушкине, когда учился в седьмом классе. Но, по понятным соображениям, он несколько смягчил и развернул характеристику. Я сочинения не читал, но уверен в том, что мой брат не мог написать полную чушь и придумал неплохие аргументы. Тем не менее, ему поставили «три»: ведь неприятие творчества Пушкина – всегда признак недалёкого человека. Во всяком случае, так полагают советские педагоги.

Вера Полозкова как Белла Свон российской версификации

1. В России 2000-х в среде популярной музыки произошло такое удивительное явление, как декриминализация блатняка. Например, один и тот же человек пел в 1995 году «мне навстречу тьма непроглядная, я ее глотаю как дым...И вот эту жуть плотоядную называют счастьем блатным», а в 2007 – «Я знаю точно: растает лёд, в тиши полночной иволга запоёт. И рыжею девчонкой, тёплою ото сна, в озябший мир придёт Весна». За какое-то десятилетие, как мы видим, воровская романтика сменяется на квази-салонную настолько, что даже яндексовский сервис по поиску lyrics прописывает слово «весна» с большой буквы.

Селестина

dammit man I knew it was a mistake

(Slipknot «Prosthetics»)

Она сидела за столом абсолютно голая и жрала свою руку, а я стоял в дверях и думал: «Чёрт побери, какие талантливые у меня ученики».

Рабочий увяз в сугробе до подбородка, но Госпожа Бочка не поддавалась, ухмыляясь ржавой выемкой в рожу – охуеть, и это всё, это всё, что ты смог сделать, Владислав? Нервные окончания – не полезнее Владислава, такие же самоуверенные и глупые по всей длине от серого узелка до щупающего острия, как он – от чугунной башки до утолщения дубовой ручки, проглоченной кистью рабочего – прищёлкивая, выкусывали из слепого, словно аппендикс, звукового пространства царапающиеся не хуже ноябрьского снега частички скрежещущего смешка Госпожи Бочки, но только мои нежные рёбра могли определить причину, приготовление и процесс звука. Оплавленные кипящей плотью, они размягчились до жадной, вязкой, глинистой жижи и слепились в единый, мощный и добрый, щуп, который выполз из меня, проскользнул по узкому, ворсистому, как коровий язык, ковру, ухнул в пасть окна – а там, на земле, незаметно обвил Бочку, рабочего и Владислава, и уже через какое-то я знал всё, даже то, что у человека нет имени.

Попробуй и останься

Пусти меня, пускай не сможешь, пусть...

Но я молю, попробуй. И останься.

1.

На обочине лежали, обнявшись, две кошки – чёрная и рыжая. Видимо, смерть настигла их недавно, отсутствие жизни выдавала только некоторая неестественность поз; впрочем, ни одна кошка, покуда жива, не будет спокойно лежать под дождём. Трава вокруг имела такой вид, будто кошки упали в неё с небес – не было заметно никаких примятостей, длинные, ещё сохранившие свежесть стрельчатые листья осоки уверенно тянулись вверх, блестя под светом бледного фонаря холодным жемчужным блеском. В густой темноте октябрьского вечера листья окрашивались в невиданный по насыщенности зелёный цвет, который совершенно поглощал рыжину шерсти одной из кошек равно как и свет фонаря, и так не очень-то яркий. Чёрная кошка выглядела рваным провалом в земле, и чтоб увидеть в ней нечто, бывшее когда-то животным, приходилось сильно напрячь зрение. Да и воображение.